Типологический обзор ингушского языка (по Йоханне Николс)

Перевод и адаптация ключевых разделов главы «The Ingush language and its speakers» из монографии Йоханны Николс «Ingush Grammar» (University of California Press, 2011) — наиболее полного современного академического описания ингушского языка. Рассматриваются типологические особенности фонологии, морфологии и синтаксиса, история письменности и обзор предшествующих описаний.

Ingush has a fairly large consonant system with three manners of articulation (voiced, voiceless, ejective) and including uvulars and pharyngeals. […] Verbs distinguish a very large number of tenses, which blend aspect and evidentiality with pure tense. […] Phrases are head-final. Clause word order is like that of early Germanic: verb-final with frequent verb-second order in main clauses.
— Johanna Nichols, Ingush Grammar, UC Press, 2011

Фонология: между анатолийской раздробленностью и северноевразийской «простотой»

Ингушский язык имеет довольно крупную систему согласных с тремя способами артикуляции — звонкие, глухие и абруптивные (эйективные), — включая увулярные и фарингальные. При этом эйективы артикулируются не очень напряжённо, а простые глухие смычные не аспирированы, поэтому контраст «простой — абруптивный» здесь менее заметен на слух, чем в большинстве кавказских языков.

Тон и просодия

В ингушском есть минимальная тоновая система: горстка морфем (все они грамматические форманты) несёт тон, реализующийся как высокое нисходящее движение на самой морфеме или (если она суффиксальная или энклитическая) на предшествующем слоге. Исторически это, по-видимому, было ударение, но ныне ударение в ингушском почти всегда в начале слова. Кроме того, в языке есть характерная нисходящая «пилообразная» просодия, отчётливо размечающая фразы.

Гласные: широкая инвентаризация и иссушение шва

Гласная система ингушского велика. Большинство долгих гласных дифтонгизированы, краткие сильно централизованы. Существует исконная оппозиция по долготе, которая на поверхностном уровне реализуется отчасти как длина, отчасти как противопоставление tense/lax (напряжённый/ненапряжённый). Особую роль играет шва: его элизия порождает долгие гласные в открытых слогах и тем самым фонологизирует чистую долготу — по крайней мере для части носителей.

Носители, способные слышать шва, воспринимают его, по-видимому, как нечто отличное от гласного. Тем не менее в скандировании, в стихотворных жанрах и в речи самых старших поколений шва слышен как полноценный гласный; так называемый «реударенный шва» (restressed schwa) — это полноценный гласный, и носители его слышат как таковой. Аллофоническое богатство гласных в ингушском беспрецедентно: язык активно использует аллофонию гласного для идентификации согласных, морфологической структуры и просодической организации, при этом сохраняя крупный инвентарь — девятнадцать гласных и дифтонгов в фонемном составе.

Морфология: dependent-marking, восемь падежей, четыре классных показателя

Ингушский — язык преимущественно маркирующий зависимое (dependent-marking). У существительных и местоимений выделяется восемь основных падежей и несколько вторичных. Падежные окончания моноэкспоненциальны (т. е. некумулятивны), а во множественном числе следуют за отдельным показателем множественности.

Глагол: множество времён и эвиденциальность

Глаголы различают очень большое количество времён, в которых смешаны вид, эвиденциальность и собственно время. Помимо этих времён, есть внутриосновное маркирование множественности (S/O) и/или плюракциональности — обе категории также частичные. Помимо времён, ингушский маркирует разные виды эвиденциальности и миративности другими средствами — например, суффиксацией и частицами.

Три части речи и их асимметрия

Существительное, глагол и прилагательное в ингушском строго различаются — словоизменением, синтаксисом и словообразованием, — но не равноправны в системе языка. Ингушский — язык с именной (noun-based) лексикой: элементарные именные корни составляют открытый класс, тогда как глагольные и адъективные корни — закрытые классы (примерно по 200 единиц).

Прилагательные и наречия образа действия формально не различаются; не различаются формально и конвербы (деепричастия) с причастиями. Зато строго различаются атрибутивные и не-атрибутивные прилагательные, причастия, а также количественные числительные.

Синтаксис: эргативность и цепочки клауз

Хотя глаголы восприятия в ингушском обычно имеют дательное подлежащее, а статальные одноактантные фразовые глаголы — эргативное, что технически позволяет относить язык к расщеплённо-эргативным (split-S), в целом ингушский последовательно эргативен: и в морфологии (согласование, падеж, глагольная деривация), и в синтаксисе. Валентных альтернаций (вроде локативной) почти нет. Существуют деривации, меняющие валентность или структуру актантов (инцептивная, каузативная), но нет ни флективной, ни синтаксической пассивизации.

В ингушском представлена развитая и систематическая дальнодистантная рефлексивизация, аккузативно-нейтральная по выравниванию, контролируемая и подлежащим, и дополнением, отчасти преодолевающая проблемы кореферентности в контекстах обвиации.

Порядок и цепочка клауз

Синтагмы в ингушском — финально-вершинные (head-final). Порядок слов в клаузе как в раннегерманских языках: глагол в конце, в главных клаузах часто с порядком «глагол на втором месте» — при этом префиксы и первые элементы составных глаголов остаются на конечной позиции клаузы.

Там, где в английском использовалась бы координация клауз или VP с редукцией союза, ингушский применяет цепочку клауз (clause chaining) и тем самым налагает грамматически жёсткий каркас: разделение аргументов между клаузами и строгий выбор глагольных форм с согласованием времён вместо более свободной юкстапозиции или координации, как в английском.

Предложения в ингушском в основном тоже финально-вершинные: большинство цепочечных и многих подчинённых клауз предшествуют главной клаузе. Контролёры кореференции и явные токены разделяемых аргументов обычно находятся в главной клаузе. Сами контролируемые явления могут простираться далеко влево; рефлексивизация и падежно-обусловленное разделение аргументов в коре цепочки могут охватывать несколько клауз. Логофоричность затрагивает непосредственно подчинённую клаузу.

Что это значит для носителя — и для будущего языка

История письменности в ингушском

Письменная традиция в ингушском молода. Отдельные роды, начиная примерно с XVIII в. (с обращением многих ингушей в ислам), фиксировали свои устные традиции о происхождении тейпа и заселении тейповых башен в письменной форме. Обычно эти истории писались по-арабски, с ингушскими именами и топонимами в арабском написании, но, по преданию, некоторые писались по-ингушски арабским алфавитом. Большинство таких рукописей были уничтожены при депортации 1944 г.

В начале XX в. Махамед Джабагиев разработал латинскую систему орфографии для ингушского, но она так и не получила официального признания: автор эмигрировал, и упоминание его имени в печати было запрещено в СССР. Другую систему создал Заурбек Мальсагов в 1921 г.; она использовалась для публикаций в Ингушетии. Эта система фонологически тонка, но употребляла специальные знаки (например, œ) и диакритики (č, x'), не различала долготу гласных и использовала буквы своеобразно (например, h передавал и [h], и глоттализацию, так что th читался как [t']). В 1938 г. систему транслитерировали в кириллицу — с дополнительной потерей информации о качестве гласных.

Изначально орфография была консервативной: например, в письме сохранялись швa, которые в живой речи не произносятся. Их легко могли восстановить те, кто пел и скандировал — а это в начале XX в. умели все ингуши. Современные слияния гласных не отражаются на письме, реударенный шва не маркируется. Часть особенностей орфографии была искусственной с самого начала: озвончение конечных фрикативных аффиксов не пишется, дейктический префикс wa- «вниз» пишется как «wo» (в кириллице — 1о). Эти написания не консервативны: ни самые ранние записи ингушского, ни тексты Ж. Дюмезиля 1936 г., ни записи Джабагиева — Дюмезиля 1935 г. (отражающие речь конца XIX в.), ни речь старейших информантов не показывают такого произношения. Эти написания, по-видимому, действительно отражают пра-ингушское или пра-чеченско-ингушское произношение, но монолингвальный ингуш уже несколько столетий не мог бы его восстановить. Возможно, такие написания отражали желание ингушской интеллигенции той эпохи унифицировать ингушскую и чеченскую орфографию.

Предшествующие описания ингушского

Ингушскому уделялось серьёзное грамматическое внимание, но большая часть работ — это традиционная грамматика, а не современная лингвистика, и ни одна из них не является исчерпывающей.

• А. Шифнер (1864) и П. К. Услар (1888) — первые работы по нахским языкам; обе посвящены чеченскому. Услар — превосходная полевая грамматика для своего времени.
• З. К. Мальсагов (1925, ингушская версия 1926; русская версия 1963; перепечатка оригинала с латинской орфографией 1998) — главным образом морфология, с леммным словарём, прекрасно глоссированным.
• Н. Ф. Яковлев (написано в 1930-х, опубликовано в 2001) — глубокий традиционный синтаксис с богатством данных по редко описываемым явлениям. Однако этот текст слишком близко повторяет его «Синтаксис чеченского» 1940 г.: это, по существу, тот же текст с чеченскими примерами, транслитерированными в ингушский, тогда как различия между языками не сводятся к фонетике.
• 1944–1957: пауза в публикациях. Язык был запрещён.
• Долакова (1967), Ахриева и др. (1972) — хорошие представители ингушской грамматической традиции конца советского периода.
• Nichols 1994a — следует функционально-ориентированной анкете 1970-х; не полна и содержит достаточно ошибок транскрипции и анализа, чтобы автор не рекомендовала её к использованию.
• Guerin 2001 — опирается на современную лингвистику, но не исчерпывающа и содержит непоследовательности транскрипции и анализа.

Ни одно из существовавших к 2011 г. описаний не давало адекватного отчёта о фонологии шва, клитической просодии, фразовой просодии, деривационной морфологии, валентности, комплементации, цепочке клауз, клефт-конструкциях, разделении аргументов, рефлексивизации или порядке слов, — а без этих явлений никакая грамматика ингушского не может быть связной или описывать язык должным образом.

Заключение

Монография Йоханны Николс «Ingush Grammar» (UC Press, 2011) даёт первое современное системное описание ингушского языка с опорой на современные лингвистические инструменты — от фонологии шва до клитической просодии, от деривационной морфологии до цепочечного синтаксиса. Перечисленные здесь типологические особенности — крупные инвентарь согласных и гласных, эйективы и фарингалы, восемь падежей, четыре классных показателя, расщепление глагольной лексики на закрытый и открытый классы, эргативное выравнивание, цепочки клауз и финальная вершинность — складываются в облик одного из лингвистически богатейших и наиболее своеобразных языков Кавказа.

Для практической работы со словарями и для обучения автор настойчиво рекомендует использовать наряду с кириллической орфографией фонематическую латинскую транскрипцию. Только она способна передать тонкие различия гласных и согласных, которые кириллическая система ингушского письма недоразличает.

Словарь терминов

• Типология — раздел лингвистики, классифицирующий языки по структурным признакам (а не по родству).
• Эйектив (абруптив) — согласный с особым гортанным механизмом: голосовая щель закрыта, давление поднимается выше, происходит резкий «щелчковый» взрыв. В ингушском передаются на письме палочкой («к1», «т1», «ц1»).
• Фарингал — согласный, артикулируемый в глотке (фарингсе). В ингушском есть глухой фарингальный спирант (звук, близкий к арабскому «ح»).
• Увулярный — согласный, артикулируемый язычком (увулой). В ингушском это «къ», «г1», «х1» и др.
• Палатовелярный — переходный между палатальным («средненёбным») и велярным («задненёбным»).
• Аспирация — придыхание, добавочный выдох после взрывного согласного.
• Гемината — удвоенный согласный звук, как в итальянском «mamma».
• Дифтонг — двухкомпонентный гласный, произносящийся как переход от одного качества к другому («ой», «уа»).
• Шва — слабый нейтральный гласный [ə]. В ингушском часто не произносится, но влияет на структуру слога и на долготу соседних гласных.
• Падеж — грамматическая категория, указывающая на роль имени в предложении. У ингушского имени их около восьми основных и несколько вторичных.
• Эргатив / номинатив / абсолютив — падеж подлежащего переходного глагола / падеж подлежащего непереходного и прямого дополнения.
• Аффективный падеж — падеж субъекта восприятия и эмоции («мне видится», «мне нравится»).
• Аллатив — падеж направления «к, в сторону кого/чего-либо».
• Грамматический класс (гендер) — категория, объединяющая существительные по типу согласования. В ингушском — четыре классных показателя.
• Согласование — морфологическое уподобление одного слова другому (по числу, классу, падежу).
• Маркирование зависимого / вершины — где «прописываются» грамматические отношения: на зависимом члене (через падеж) или на глаголе (через согласование).
• Финальная вершинность (head-final) — порядок слов, при котором вершина группы (например, глагол) стоит в конце.
• Конверб — нефинитная форма глагола, аналог русского деепричастия.
• Цепочка клауз (clause chaining) — последовательность клауз, связанных конвербами в одно длинное синтаксическое целое.
• Релятивизация — образование относительного придаточного («книга, которую я прочитал»).
• Эвиденциальность — грамматическое маркирование источника информации (видел сам / слышал / делаю вывод).
• Миративность — грамматическое маркирование неожиданности или новизны информации для говорящего.
• Каузатив — деривация со значением «заставить / делать так, чтобы»: спать → усыплять.
• Деривация / флексия — словообразование (создание нового слова) и словоизменение (изменение форм одного слова).
• Открытый / закрытый класс — пополняемые ли слова данной части речи новыми единицами.
• Логофорическое местоимение — особое местоимение, отсылающее к источнику высказывания (тому, чьи мысли или слова передаются).

Список источников

1. Nichols J. Ingush Grammar. Berkeley — Los Angeles — London: University of California Press, 2011. (UC Publications in Linguistics, vol. 143). ISBN 978-0-520-09877-0.
2. Schiefner A. Versuch über die Thusch-Sprache, oder die khistische Mundart in Thuschetien. St.-Petersburg, 1856.
3. Услар П. К. Этнография Кавказа. Языкознание. II. Чеченский язык. Тифлис, 1888.
4. Мальсагов З. К. Ингушская грамматика. Владикавказ, 1925; 2-е изд. — Грозный: Чечено-Ингушское книжное изд-во, 1963.
5. Яковлев Н. Ф. Синтаксис ингушского литературного языка / отв. ред. И. А. Оздоев. Назрань: Пилигрим, 2001.
6. Долакова Р. И. Учебник ингушского языка для педагогических училищ. Грозный, 1967.
7. Ахриева Р. И., Оздоева Ф. Г., Мальсагова Л. Д., Бекова П. Х. Х1анзара г1алг1ай мотт. Назрань, 1972 (1997).
8. Nichols J. Ingush // Smeets R. (ed.) The Indigenous Languages of the Caucasus. Vol. 4: Northeast Caucasian Languages. Delmar, NY: Caravan Books, 1994. P. 79–145.
9. Guérin V. Phonologie et morphosyntaxe de l'ingouche: thèse de doctorat. Université Lyon 2, 2001.
10. Komen E. R. The Ortho-Profile of Chechen. Leiden, 2007.
11. Nichols J., Vagapov A. Chechen-English and English-Chechen Dictionary. London — New York: Routledge / Curzon, 2004.
12. Molochieva Z. Tense, aspect, and mood in Chechen: dissertation. Universität Leipzig, 2010.